Послышалось тихое шуршание переворачивающихся в гробах Шопена и Шнитке. Смеркалось.
Когда же окончательно стемнело, то неожиданно привстал Шуберт и мелодраматически воскликнул: "Я же просто писал песни!!" В углу два Штраусса синхронно перевернулись: Иоганн - в такт вальсу, Рихард - с тяжёлым хроматическим вздохом и оркестром в сто двадцать семь человек. Шпор попытался вежливо кашлянуть, но кашель оказался в ми-бемоль миноре, а потом затянулся и приобрел форму сонатного аллегро. Шенберг перевернулся строго по серии из двенадцати движений - без повторов, но с выражением глубокого неодобрения.
Штокхаузен вообще не переворачивался: гроб медленно оторвался от земли и начал вращаться по спирали, транслируя шорох в FM-диапазоне.
Шостакович услышал всё это, протер очки и написал внутренний протест, зачеркнул, написал ещё один - и лег обратно лицом к истории.
Шуршание стихло.
Осталась только пауза с ферматой —
самая громкая из всех.
И только Шуман молча посмотрел в сторону Рейна в Дюссельдорфе, сделал шаг вперёд -
и окончательно исчез в мутной воде.
Но именно в этом месте поверхность дрогнула. Сначала - рябь, потом вибрато, потом чёткий, неумолимый, все сильнее и сильнее давящий на барабанные перепонки сустейн.
Из воды начали подниматься очертания: угловатая Flying V Шенкера, тяжёлый, выверенный силуэт Шульдинера, и следом - Шихан, как будто басовая партия всегда знала, что всплывать ей придётся последней.
Рейн зазвучал.
Без нот.
Без такта.
Без разрешения.
И стало ясно: когда академическая тишина достигает предела, её продолжает рок!!
Размещение рекламы
Голосование