Форум гитаристов

кому интересен прайс - https://www.udaloff.com/pricelist.php     T-325

тыщ за 6 деревянных сразу бы купил 

Когда с Татарского сняли повязку, он уже совершенно замерз. Особенно холодно было босым ступням на каменном полу. Открыв глаза, он увидел, что стоит в дверях просторного помещения, похожего на фойе кинотеатра, где, судя по всему, происходит нечто вроде фуршета. Он сразу заметил одну странность - в облицованных желтым камнем стенах не было ни одного окна, зато одна из стен была зеркальной, из-за чего освещенный яркими галогенными лампами зал казался значительно больше, чем был на самом деле. Собравшиеся в зале люди тихо переговаривались и разглядывали листы с машинописным текстом, развешанные по стенам. Несмотря на то что Татарский стоял в дверях совершенно голый, собравшиеся не обратили на него особого внимания - разве что равнодушно поглядели двое или трое. Татарский много раз видел по телевизору практически всех, кто находился в зале, но лично не знал никого, кроме Фарсука Сейфуль-Фарсейкина, стоявшего у стены с бокалом в руке. Еще он заметил секретаршу Азадовского Аллу, занятую разговором с двумя пожилыми плейбоями, - из-за распущенных белесых волос она походила на немного грешную медузу. Татарскому показалось, что где-то в толпе мелькнул клетчатый пиджак Морковина, но он сразу же потерял его из виду.

- Иду-иду, - долетел голос Азадовского, и он появился из прохода в какое-то внутреннее помещение. - Прибыл? Чего у дверей стоишь? Заходи, не съедим.

Татарский пошел ему навстречу. От Азадовского попахивало винцом; в галогенном свете его лицо выглядело усталым.

- Где мы? - спросил Татарский.

- Примерно сто метров под землей, район Останкинского пруда. Ты извини за повязочку и все дела - просто перед ритуалом так положено. Традиции, мать их. Боишься?

Татарский кивнул, и Азадовский довольно засмеялся.

- Плюнь, - сказал он. - Это все туфта. Ты пока прогуляйся, посмотри новую коллекцию. Два дня как развесили. А у меня тут пара важных терок.

Он поднял руку и щелчком пальцев подозвал секретаршу.

- Вот Алла тебе и расскажет. Это Ваван Татарский. Знакомы? Покажи ему тут все, ладно?

Татарский остался в обществе секретарши.

- Откуда начнем осмотр? - спросила она с улыбкой.

- Отсюда и начнем, - сказал Татарский. - А где коллекция?

- Так вот она, - сказала секретарша, кивая на стену. - Это испанское собрание. Кого вы больше любите из великих испанцев?

- Это... - сказал Татарский, напряженно вспоминая подходящую фамилию, - Веласкеса.

- Я тоже без ума от старика, - сказала секретарша и посмотрела на него холодным зеленым глазом. - Я бы сказала, что это Сервантес кисти.

Она аккуратно взяла Татарского за локоть и, касаясь его голой ноги высоким бедром, повела к ближайшему листу бумаги на стене. Татарский увидел на нем пару абзацев текста и синюю печать. Секретарша близоруко нагнулась к листу, чтобы прочесть мелкий шрифт.

- Да, как раз это полотно. Довольно малоизвестный розовый вариант портрета инфанты. Здесь вы видите нотариальную справку, выданную фирмой "Оппенхайм энд Радлер", о том, что картина действительно была приобретена за семнадцать миллионов долларов в частном собрании.

Татарский решил не подавать виду, что его что-то удивляет. Да он, собственно, и не знал толком, удивляет его что-то или нет.

- А это? - спросил он, указывая на соседний лист бумаги с текстом и печатью.

- О, - сказала Алла, - это наша жемчужина. Это Гойя, мотив Махи с веером в саду. Приобретена в одном маленьком кастильском музее. Опять-таки "Оппенхайм энд Радлер" не даст соврать - восемь с половиной миллионов. Изумительно.

- Да, - сказал Татарский. - Правда. Но меня, честно говоря, гораздо больше привлекает скульптура, чем живопись.

- Еще бы, - сказала секретарша. - Это потому что в трех измерениях привыкли работать, да?

Татарский вопросительно посмотрел на нее.

- Ну, трехмерная графика. С бобками этими...

- А, - сказал Татарский, - вы вот про что. Да, и работать привык, и жить.

- Вот и скульптура, - сказала секретарша и подтащила Татарского к новому бумажному листу, где текста было чуть побольше, чем на остальных. - Это Пикассо. Керамическая фигурка бегущей женщины. Не очень похоже на Пикассо, вы скажете? Правильно. Но это потому, что посткубистический период. Тринадцать миллионов долларов почти, можете себе представить?

- А сама статуя где?

- Даже не знаю, - пожала плечами секретарша. - Наверно, на складе каком-нибудь. А если посмотреть хотите, как выглядит, то вон каталог лежит на столике.

- А какая разница, где статуя?

Татарский обернулся. Сзади незаметно подошел Азадовский.

- Может, и никакой, - сказал Татарский. - Я, по правде сказать, первый раз сталкиваюсь с коллекцией такого направления.

- Это самая актуальная тенденция в дизайне, - сказала секретарша. - Монетаристический минимализм. Родился, кстати, у нас в России.

- Иди погуляй, - сказал ей Азадовский и повернулся к Татарскому: - Нравится?

- Интересно. Только не очень понятно.

- А я объясню, - сказал Азадовский. - Это гребаное испанское собрание стоит где-то двести миллионов долларов. И еще тысяч сто на искусствоведов ушло. Какую картину можно, какая будет не на месте, в какой последовательности вешать и так далее. Все, что упомянуто в накладных, куплено. Но если привезти сюда эти картины и статуи, а там еще гобелены какие-то есть и доспехи, тут пройти будет негде. От одной пыли задохнешься. И потом... Честно сказать - ну, раз посмотрел на эти картины, ну два, а потом - чего ты нового увидишь?

- Ничего.

- Именно. Так зачем их у себя-то держать? А Пикассо этот, по-моему, вообще мудак полный.

- Здесь я не вполне соглашусь, - сглотнув, сказал Татарский. - Или, точнее, соглашусь, но только начиная с посткубистического периода.

- Я смотрю, ты башковитый, - сказал Азадовский. - А я вот не рублю. Да и на фига это надо? Через неделю уже французская коллекция будет. Вот и подумай - в одной разберешься, а через неделю увезут, другую повесят - опять, что ли, разбираться? Зачем?

Татарский не нашелся, что ответить.

- Вот я и говорю, незачем, - констатировал Азадовский. - Ладно, пошли. Пора начинать. Мы потом сюда еще вернемся. Шампанского выпить.