Журнал "Деловой Союз"
Человеческий фактор
Вино нашей юности. В.Каневский
15.05.2007
Перед ним, как перед полководцем, осматривающим поле битвы,
расстилалась целая картина… Посреди стола, вытянувшись во фронт,
стояли стройные бутылки. Тут были три сорта водок, киевская наливка,
шатолароз, рейнвейн и даже пузатый сосуд с произведением
отцов-бенедиктинцев.
А. Чехов .“О бренности”.
Три вопроса сопутствуют нам в жизни, “проклятых”, “последних” вопроса. Общечеловеческий, или, как сейчас модно, онтологический, – старшинство курицы или яйца, исконно русский – кто виноват? – и специфически советский: что такое “пьянство” и что такое “алкоголизм”? И если на первый вопрос уже можно получить ответ у подвижников клонирования, если на второй – ответ как бы напрашивается сам (не будем об этом говорить громко), то последний, превратившись из советского в постсоветский, провисает.
И чтобы там ни талдычили наркологи!
Не случайно мы в советское время не удовлетворились оппозицией “здоровье – болезнь”. Нет, мы сотворили идеал, вроде кубка на дерби – “культура пития”, а сам процесс, так сказать, секуляризовали, прибавив к пьянству пикантный эпитет “бытовое” – “бытовое пьянство”, будто бы может быть какое-то еще, например, “мистическое”? Оно и понятно: “бытовое” – это смягченное, повсеместное, привычное, а раз так – чего тут город городить? Так и жили с тавтологией, прости, Господи!
О принципах соседства “здоровья” и “болезни” и четкости границы между ними пусть судят врачи и психологи, в частности и Всемирная организация здоровья в целом. Вопрос это не простой, и наскоками его не решишь, тут надо проникать в толщу жизни народной.
Раскрываю давеча серьезную газету и – батюшки-светы, броский заголовок:
“Жених обмочился во сне”
и далее:
“После изрядного подпития мой жених обмочился во сне. С утра он ничего не помнил. Почему это произошло – я имею в виду недержание? Может быть это симптом какого-то тяжелого заболевания? ( sic! – Авт. ) Светлана П., Ростов-на-Дону.”
Вполне разделяя легкое беспокойство невесты, ей солидно и буднично отвечает Валериан Уточкин, врач-невролог высшей категории: “После употребления большого количества алкоголя подобное вполне возможно”. Далее, пошаманив терминологией ( “воздействие этанола”, “контроль за органами мочеиспускания”, “расслабление сфинктера мочевого пузыря”), выдает успокаивающее резюме: “Амнезия на происшедшее обусловлена глубоким сном и необязательно может быть симптомом начинающегося заболевания”. ( см. “Здоровье”-“Аргументы и Факты”, №52, декабрь 2005 ).
Потому что не все так просто, господа… В самом деле, начинает казаться, что, перенося проблему в медицинскую плоскость, мы ее таким образом и сужаем. А так тянет расширять! Ну, к примеру, по употреблению тех или иных напитков, их смене можно вести если не летосчисление, то смену режимов, написать в некотором роде Книгу Царств:
– когда водка стоила 2,87, а “чекунец” – 1,49 и это был почти клодлорреновский “золотой век”;
– когда появился “Солнцедар”, переполнявший утробу и душу: первую – отвращением, вторую – гордостью, по схеме “Что для русского здорово, то для немца – карачун” (“Слыхали, “чуркам” поставили “Солнцедар”, так часть их после принятия “перекинулась”, и они сейчас им заборы красят”);
– когда продавать спиртное начали с одиннадцати утра и это нашло отражение в динарии кесаря: Ильич на железном рубле указывал рукой на 11.00;
– когда при Андропове водка подорожала и подбудочные каббалисты слово толковали символически: Вот Она – Душа Коммуниста Андропова!
Затем безалкогольный период Горбача и Егора:
Спасибо Вам за Ваш гражданский подвиг,
Товарищ минеральный секретарь!
И – парфюмерно-аптечный декаданс: “тройной”, лосьон “Огуречный”, настойка календулы…
И – триумф “самопала”…
Многое происходило на моих глазах, частью – при моем участии.
Ритуальная сторона, скорее всего, предшествовала чувственному опыту: запаху, вкусу… Может быть, это даже архетипично: все-таки алкоголь вначале состоялся как вещество для отправления культовых нужд, если окинуть взором историю его существования, всего-то каких-нибудь 30 тыс. лет, сохранил, как говорится, память жанра. Послевоенные пятидесятые: боль недавно прошедшего бедствия требовала анестезии: “За победу мы б по первой осушили, за друзей прибавили б еще”, “Нальемте, друзья, ведь завтра в поход” – ( sorry, там, кажется, “Споемте…” ), ну, не важно, все равно – “Эй, встречай, да крепче обнимай, чарочку хмельную скорее поднимай!”. Чарочка оказалась непростой: горечь зелья мешалась с горечью слез, и в зыбкой влаге отражалась медаль “За взятие Будапешта”.
Дома у отца были две фляжки-“близняшки”, с военных еще времен, одна была Золушкой, помятая, с облезшей местами краской, другая, что нынешняя Барби – облачена в защитный комбинезончик, а содержался в них – спирт. По воскресеньям, за завтраком, он выпивал два “стопаря” спирта, не разведенного, разумеется ( я же и о взрослую свою пору к чистому спирту так привыкнуть и не смог: доза его слегка напоминала мне удар “под дых” ). Два “стопаря” по выходным – то, что отец обычно позволял себе, за исключением редких праздничных застолий, поэтому в детстве я был избавлен алкогольных перепитий. Но в целом вокруг пили. По вечерам по двору и окрест слонялись тени, казавшиеся зыбкими из-за нетвердости движений и речи. Мать, поджимая губы, говорила что-то вроде того, что “им можно: они прошли войну”, тем самым санкционируя некое избранничество.
Сосед, дядя Володя, “войну не прошел”, как бы даже наоборот, работал у немцев, что-то там возил на подводе, что не мешало ему напиваться “вусмерть” и нести чудовищную антисемитскую околесицу на летничной клетке. На следущий день он был кроток, аки голубь, ничего не помнил и говорил заискивающе. Стало быть, выпивка значительно демократичней, чем казалось, можно пить и тем, и другим. Дядя Володя и жена его, тетя Маруся, демонстрировали некую модель алкогольно-семейных отношений.
Лето. Из арки во двор, со стороны Пушкинской, громыхая колесами, -
н-е-о-т-в-р-а-т-и-м-о- въезжала зеленая двухколесная тележка, толкаемая пьяным хмырем в кепке, а в ней, свернувшись “калачиком”, сладко спал дядя Володя. Дальше шло по-накатанному: выгрузка, тетя Маруся, оглядывающая диспозицию из окна, ее стремительный бросок во двор, лупцевание мычащего мужа мучной качалкой. Раек давал представления во дворе с завидным постоянством. Было это в эпоху “чекушки – 1,49 и поллитровки – 2,87”, во времена “Московской” и “Столичной”. Они и окрашивали неброскую палитру послевоенной жизни. Первая была подешевле, для простого народа, невзрачная на вид, “протокольная”: бело-зеленая наклейка, без каких-либо картинок, правда, горлышко залито сургучом – государственное дело. Зато на этикетке “Столичной” победоносно рвалась ввысь какая-то сталинская “высотка” со шпилем. Народ “соображал” “на троих”, это был компромисс между птицей-тройкой и “тройкой” ОСО. По стенам магазинов висели плакаты красавцев в пиджаках с накладными плечами, гордо отстранявших презренный стакан, на грампластинках куплетисты изобличали падение нравов у молодежи:
А однажды Роза
Принимала дозу
Вин и коньяка! –
на сценах клубов сатирики изображали нечто аморфное, несчастное, падшего ангела с перебитым хребтом: уж никак не страшного, а жалкого – “алкоголика”, народ хихикал, глядя на себя, а потом шел прокатиться на “полуторке с прицепом”: 150 + кружка пива; тогда еще не в ходу было словцо “полирнуться”. “Алкоголизм”, считалось, был где-то там: в куплетах,фельетонах, персональных делах с “морально-бытовым разложением”, “у Задурьяна”, наконец (фамилия главврача психбольницы, на редкость удачно являвшая собой единство стиля и судьбы). А здесь удавалось забраться в кущи “искусственного рая”: получить иллюзию свободы, сбросить усталость военной памяти и полунищей жизни. Писатель Виктор Некрасов, по воспоминаниям приятелей, частенько повторял: “Следующую свою книгу я начну – это самый драматический момент в жизни советского человека – фразой: “Водки, как всегда, не хватило” (воспоминания Л. Лазарева).
Быт!
Мы нырнули в эти источники в 60-е. “Я человек эпохи “Москвошвея”, – сказал поэт. “Я человек эпохи “биомицина”, – могли бы сказать многие мои сверстники. Так жизнеутверждающе называли в народе дешевое крепленое вино, стоившее 1р. 07 коп. и в действительности именовавшееся “Біле міцне”. Жить стало если и не намного лучше, то веселее, и вино для многих сменило тяжелые водочные вериги. Трудно сказать, как восприняло бы подобный продукт население, к примеру, Франции, но у нас одно время он был популярен, как какое-нибудь “божоле”.
“Биомицин” был дешев и легок в обиходе, как “калашников” среди стрелкового оружия, более приемлем, чем его “сородичи” – “Рожеве міцне” и “чернила” – “Червоне міцне” (“Червоне” – то любов, а “міцне” – то журба”), на дне бутылок которых плавали какие-то ошметки (может, остатки водочного сургуча?), не говоря уже о монстре, “дауне” “Солнцедаре”, беззаконной комете в кругу дешевых винных светил, невесть откуда взявшейся и куда исчезнувшей. У него в бутылках был не просто осадок, а маленькое болотце. Потом на этой вахте “биомицин” сменил “Белый портвейн”, “партейное”, но он был тяжеловат по все статьям, и это уже было потом. Кроме того, в качестве легкой кавалерии нарисовались разные сухие вина: “Каберне”, “Столовое”, “Ркацители” – так называемый “кисляк”. Они тоже были дешевые и виноградные. Это немаловажный факт, ибо позже начался “бормотушный” угар.
Государство не хотело упускать своего и разговаривало с народом как бы на его языке, но с выгодой для себя. Вообще-то государство неизбежно проигрывало в борьбе с зельем один на один. Можно вспомнить “сухой закон” в старой России в начале Первой мировой, давший рецидив самогоноварения, “сухой закон” в Штатах, советскую “антиалкогольную” кампанию. На этом ристалище Дионис борол Аполлона, если воспользоваться категориями одного гениального сифилитика. Другое дело, когда заключался союз против своего же народа – монополия, например. В нашей истории не было такого, чтобы власть в этом “пролетала”. Так было и в этом случае.
Был налажен выпуск “плодово-ягодных” вин
(“плодововыгодных”), противной бурды, сотворенной из отходов яблок и пр., заслужившей в народе законное прозвище “бормотухи” или “гомулы”. Это как если бы тот “сидр”, о котором мы читали у Хемингуэя с Ремарком, сменил французкое подданство на советское. Королевой считалась “Золотая осень”, “Зося”, о которой некий “бормотушный” лирик пел на мотив гете-лермонтовских “Горных вершин”:
“Золотая осень,
Падают листы…
Рубль-двадцать восемь,
Упадешь и ты”.
Положим, поэтическая вольность: бутылка стоила рубль-двадцать семь, к тому же “Зосю” это все равно не облагородило.
Но, повторюсь, это было потом, а сейчас мы вкушали запретный мед взрослости. Колбы с золотистым “биомицином” по 34 коп. за стакан были по всем закуткам, к стакану прилагалась бесплатная карамелька – гримаса Диониса, игравшего с выпивохами, как с детьми – пьешь, как взрослый, лижешь конфетку “барбарис”, как младенец; психолог с полным основанием может говорить о регрессии. Вспоминаю одного мужика, Витю, игравшего на контрабасе в клубе напротив, весельчака, в постоянном легком подпитии. За несколько лет на наших глазах он превратился в этакого йетти, существо без пола-возраста, почти не различавшего людскую речь, в вечно завязанной шапке-ушанке и в бессменном рубище. Мы гримасы эти еще не распознавали. Временами, правда, печень сбивалась, как новобранец на марше, звезды, до головокружения, водили на небе хоровод, отражаясь в уличных лужах, а душа по утрам стенала после ночных полетов. Но… молодость желала музыки, хмеля и веселья.
Пили у Хемингуэя, пили у Ремарка, пили у Фолкнера, Фицджеральда, Шолохова и В. Некрасова. Много и разное. Хотелось такого же разнообразия и пестроты.
Наискосок от нынешнего университета, по ул.
Р. Люксембург, находился магазин “Бакалея” (сейчас там “Имэксбанк”), бывшая для нас окном в мир. Мы бегали туда за пузатой болгарской “Gamza” в плетеных бутылках, за алжирским “кисляком” Mont de Leon в бутылках-“фугасах” (доброжелательный ответ “чурок” на “Солнцедар”?), за золотистым “Cotnary” в бутылках с узкими девичьими горлышками, изящными, как платиновые блондинки, и “Рымникским”, на стенках которого выкаблучивались усатые трансильванцы в шароварах.
У вин тоже была своя иерархия: аристократичный “Токай” – из Венгрии. Венгрия относилась к нам с прохладцей. Экстравагантная редкость: виньяк югославский с шикарной геральдикой на этикетке. Болгария подтверждала репутацию ближайшей сестры (или самого братского народа, или 16-й республики, или как там еще?); вин болгарских было – хоть залейся, на всякий вкус: упоминавшаяся “Gamza”, остренький “Рислинг” – даже охлаждать не надо – и роскошь и сладость десертных “Бисера”, “Тырново” и “Славянки”. У немцев не было ничего, кроме “шнапса”, порядка и трудолюбия – буде подвернется новый Освенцим (о “рейнском” или “мозельском” мог знать разве что читатель “Фауста”), чехи – те хоть пиво имели; правда, поляки не имели ничего, – ну да что с них взять?! Молдавские коньяки парили белыми аистами, а закавказские – что твой генеральный штаб: этикетки – багрец и золото, и звезды, звезды, звезды… Армянский был овеян неувядаемой славой: шутка ли, сам Черчилль, герцог Мальборо, пил только армянский коньяк! Трудно оценить фактическую значимость легенды – о том, что “только”, но славу уже не отнимешь! Это был один из немногих поводов для потрепанной советской гордости, кроме того, способствовало легкому припадку интернационализма, забывали, что армяне “черные”, помнили, что советские.
“Дни висли, в кислице блестя,/ И винной пробкой пахли”.
Старшие уже были соперниками и вызывали ревность. Ну, к примеру, Х, запойный преподаватель. Что вызывало особенно комичный эффект: благообразная внешность. Х был похож на покойного ныне артиста А. Ромашина – очки в золотой оправе, тонкий профиль, безукоризненый пробор, низкий приятный голос, проникновенно читал Блока: “Под насыпью, во рву некошенном/ Лежит и смотрит, как живая…”. И вместе с тем – пьяная… эксцентрика, что ли? Для “препода”, по нашему разумению, – так-то все банально: скандалы на весь дом, избиение жены ну и т. д. Мы, не понимавшие по неопытности феномена недуга, одержимые задором Хама, потешавшегося над наготой отца своего, мстительно обсасывали факты частной и общественной жизни Х – словеса, вылетавшие из окна его квартиры, например, или партийное собрание факультета. По рассмотрении повестки дня председательствующий, глядя в протоколы, возвещал: “Товарищи, у нас еще в части “Разное”… На прошлом партсобрании преподаватель Х дал слово бросить пить, это запротоколировано. Икс Игрекович, как обстоят дела?”. Поднимался Х и с достоинством рек: “Сократил!”.
И вот этот самый Х преподал нам своеобразный урок этики.
Весенним вечером стоял он у бочки с пивом, мурлыча про себя Блока (“По вечерам над ресторанами/ Горячий воздух дик и глух…”), когда мимо проходил студент Z. Х в благодушном преднирванном настроении (подходила его очередь) и, не оклемавшись, видимо, от предыдущих винных паров, предложил: “Z, не желаете ли пива?”. “Что Вы, Икс Игрекович, – вспыхнул Z. – Я совершенно не пью!”. Долго же потом Z сдавал Х экзамен. Уже закончилась сессия, уже поразъехались студенты, кто в стройотряды, кто на пляжи Рыбаковки и Коблево, а тот все сдавал. Но Х был в глубине души не злым человеком. Он поставил-таки вожделенную “удавку” и при этом произнес: “И запомните, Z , что студент должен уважать преподавателя не только в стенах института” (левой рукой обводя аудиторию), “но и …” (правой рукой указывая в сторону злополучной бочки) “… но и вне их!”.
Этика этикой, но были и другие уроки-намеки, если их растолковать. А. Блок, сам “ходок” по этой части, в любимом Х стихотворении указал на трагический парадокс, я бы опять сказал, гримасу:
И пьяницы с глазами кроликов
In vino veritas кричат!
Что может быть беззащитней кроликов, как бы созданных для заклания? И вот они-то якобы узрели истину, и указало этим пьяным травоядным на нее именно вино. Истина в том, что вам “амба”?! Веселье соскальзывает в привычную колею с тяжелой спиртной поклажей.
Мы не скифы, не люблю,
Други, пьянствовать бесчинно:
Нет, за чашей я пою
Иль беседую невинно.
(А. Пушкин. Ода LVII Анакреона.)
И ведь гений наш, как всегда, бьет в самую точку. Не знаю, как там звучит стих в подлиннике, у Анакреонта, но у Александра Сергеевича вскрыт и обнажен наш алкогольный парадокс: мы вроде пьем для того, чтобы общаться (традиционный анекдот об алкашах, заставивших пить с ними очкарика-интеллигента, при порыве того сбежать: “Стой, куда? А потрындеть?!”), на самом же деле эллинских “бесед невинных” не получается, ибо каждый занят своим пьяным одиночеством.
“Когда бы грек увидел наши игры…”
В замечательном рассказе Ив. Бунина “Захар Воробьев” герой, действительно крупный и сильный русский человек, не алкоголик да и не бытовой пьяница, одужил неимоверное количество водки и умер. “Всю жизнь, – пишет Бунин, – не покидало его и другое чувство: смутное одиночество”. Пить он начал на спор, но потом уже продолжал, поскольку силища требовала какого-то приложения. “Он смотрел на небо – и вся душа его, и насмешливая и наивная, полна была жажды подвига. Человек он особенный, он твердо знал это, но что путного сделал на своем веку, в чем проявил свои силы? Да ни в чем, ни в чем!” А жить просто без подвижничества – не интересно. “Русские придавали пьянству какое-то героическое значение. В старинных песнях доблесть богатыря измерялась способностью перепить других и выпить невероятное количество вина. Радость, любовь, благосклонность находили себе выражение в вине” ( Н. Костомаров. “Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в ХVI и ХVII столетиях”, СПб., 1887 ). Быт. По сию пору ратоборцы не перевелись, но получают в награду – в лучшем случае – шкуру лягушки, никак не царевну.
А вино юности, меж тем, выдохлось, истомилось, так сказать, бытовыми испарениями. Бойцы же поразбрелись кто куда.
Одни далече – и, глядя на копошащиеся в темных дворах фигурки, “отряхнувшие покровы культуры”: пристойные запахи и одежду, привязанности, нормы, думаешь: может, они и есть те, которых прозревали Петрарка с Пушкиным: “Там, где дни облачны и кратки,/ Родится племя, которому умирать не больно”?
Других уж нет – жаркая страсть Диониса не менее губительна, чем ледяная любовь Мороза Красноноса.
Оставшиеся решают сакраментальный вопрос, вынесенный в начало повествования. Этим последним, в виде bonus’a два послания. Назидательное – от уважаемого мной специалиста, ностальгическое – от меня:
1. “Недисциплинированное употребление спиртного – бытовое пьянство – может иметь для личности не менее вредные последствия, чем зависимость от алкоголя” (В.В. Макаров, президент Общероссийской профессиональной психотерапевтической лиги). 2.“Панмонголизм! Хоть
имя дико,
Но мне ласкает слух оно!”
(Вл. Соловьев)
Алкоголизм… Хоть слово дико,
но мне ласкает слух оно.
В обнимку с чашей-эвридикой
качнем вина веретено.
Вкушая дозы тьмы и света,
одним глотком открыв планеты
и тщась заветный drive найти,
из рая – в ад, от ада – к раю
душа спешит, зане меняя
алтын на Вечность по пути –
как Рем –
преломит паляницу,
как Ромул –
жадно рому ждет
и, за обол спустив Волчицу,
сосцы
стеклянные
сосет.
Размещение рекламы