Мой последний "этюд". Я их пишу порой просто так, схватывая идею и импровизируя. Для себя.
Имена и ситуации выдуманы. Ну, почти.
Плутов захрустел упаковкой, разворачивая бутерброд одной рукой. Второй он неторопливо помешивал чай пластмассовой лопаткой. От чашки шёл густой пар, бутерброд с сыром был мокрым и скользким. Плутов вздохнул и откусил.
Свободных мест в забегаловке не было. Холодное воскресное утро согнало легко голодающих москвичей в стеклянную будку - причаститься сомнительной закуской и растворимыми напитками. Предпочитавший зелёный чай с хорошим куском зернового хлеба и ломтём сёмушки сверху, Плутов не побрезговал зайти сюда и перекусить. Настроение было ни к чёрту, не до изысков.
Взглянув на дешёвые "касио" (половина одиннадцатого), Плутов снова вздохнул и подул на чай, обронив с губ несколько крошек.
Дежурство окончилось только час назад, а он всё ещё помнил муторную и фатальную для Коли ночь. Его привезла спецбригада невропатологов. Коле не исполнилось и тридцати, об инсульте и речи не могло идти. "Атаман" невриков, пожилая жалостливая женщина, не оставила Колю корчиться на полу родной ему хрущёвки, почти обездвиженного, с перекошенной правой половиной лица и скрюченными конечностями, и привезла его Плутову в отделение. Просто распределили в ближайшую больницу, чья реанимация ничем не отличалась от любой другой.
Колю привезли с "четвёркой" - последняя стадия. Плутов даже не потрудился заглянуть в диагноз. До утра весь не дочитаю, подумал он и кинул историю болезни на пост в одном из отсеков. Жить Коля уже не мог, равно как и умереть. Нужно было только обезболить. Плутов закончил цеплять на колину руку резиновый браслет танометра и автоматически положил руку на лоб страдальцу.
- Морфин давай, Макс.
- Нету, Пётр Василич, - отозвался фельдшер, ныряя в сейф.
- Давай промедол, хер с ним.
Игла нырнула под кожу. Может и полегчает, но вряд ли надолго, - подумал Плутов и ушёл в ординаторскую.
В пол-четвёртого Макс растряс Плутова, растянувшегося на облезлом зелёном диване.
- Пётр Василич...
Конечно, Коля, - сонно подумал, Плутов. Других "тяжей" в реанимации не лежало. Нацепив на шею фонендоскоп, Плутов направился в отсек. Коля стонал. Наверное, не первый час, голос охрип о ослабел, лицо покрыто потом, черты, и без того обезображенные ударом, заострились.
- Фациес гиппократика, - промямлил Плутов. - Ещё два куба давай, Макс. И не надо было будить меня. Я бы утром всё списал.
- Порядок, Пётр Василич, извините.
Фельдшер выглядел уставшим рабом, тянувшим гигантский блок для усыпальницы фараона. Молодой ещё, года два прогорать будет, - подумал Плутов, списал обезболивающее и ушёл спать.
Ему снилась Турция. Песочный пляж, тёпло-холодное, слоистое море рядом с пресноводным водопадом, цикады... Плутов бросил взгляд на водную гладь и заметил вдалеке движение.
- Пётр Василич! - кричал Макс откуда-то из-за буйка. Кричал истошно, будто тонул.
Плутов проснулся и резко сел.
- Пётр Василич! - крик был уже не истошным, искажённым сном, но полным беспокойства. – Остановка!
Когда Плутов, потирая лоб и глядя на дешёвые "касио", вошёл в отсек, Макс подкатывал к кровати Коли дефибрилятор. Колин монитор тонко, противно пищал. Рядом привычно суетились Леночка с Алей, готовя реанимационный столик с разобранной "трубой" и батареей ампул. Только после всего увиденного Плутов понял, что Коля умер.
- Макс, оставь. Бесполезно. - Обращался Плутов скорее ко всем нежели к новичку.
Макс точно по команде отпустил дефибрилятор. Тот прокатился вперёд ещё полметра и замер. Аля, самая опытная, уже деловито отдирала от худющей колиной груди датчики, Леночка потянулась к монитору чтобы прервать его писклявую агонию.
Плутов даже не стал подходить к колиной койке и второй раз за ночь отправился в ординаторскую.
Утром он оформил смерть и передал дежурство. Колю, накрытого с головой белой простынёй, вывезли из палаты два санитара и на скрипучей каталке повезли к грузовому лифту, ведущему в подвал.
Плутов стянул халат, спустился в гардероб, оделся и вышел из клиники. Стояла ранняя, слякотная весна, отбивающая аппетит и намекающая своей болезненной влажностью на порцию горячительного. Но и пить Плутову не хотелось, поэтому он завернул в эту убогую "стекляшку". Почти на автомате.
Снова откусив от осклизлого бутерброда, Плутов попробовал чай и поморщился. Он снова принялся размешивать его пластмассовой лопаткой, в сотый раз прокручивая в голове ночь дежурства. Ничего особенного, за десять лет и похуже бывало. Но что-то было не так. В голове, отвыкшей от мыслей, какая-то деталь не хотела ложиться в предназначенный для неё паз. Нельзя сказать, что это сильно беспокоило Плутова, но он отвык от этого ощущения. Поёрзав на стуле, отложив бутерброд и впервые в жизни положив руку на грудь, Плутов обнаружил, что ощущение это почти болезненно. Пальцы словно сами принялись растирать область сердца.
Между столиков с подносом двигался мужчина. К пятидесяти годам, бедно одетый - синяя старая куртка, серый шарф, поношенные большевичкинские брюки - волосы седые, зачёсаны назад.
Плутов уловил, что мужчина приближается к нему. Свободных мест не было, а Плутов занимал два. За два шага до вопроса он уже знал ответ.
- Простите, у Вас занято? - голос у мужчины был высоким, тон - просящим, вежливым.
Плутов автоматически взглянул на дешёвые "касио" и, не смотря на собеседника, ответил.
- Занято.
Деталь зашевелилась в поисках места. Плутов почувствовал беспокойство.
- Извините. - Мужчина отошёл в сторону, осматриваясь в поисках другого места.
Чай уже остыл, сыр высох. Плутов сидел, тревога нарастала. Наконец, когда мужчина сел на освободившееся место, отодвинув мягким жестом поднос с объедками, Плутов встал и вышел.
Странный какой. И жены нет, наверное. И не было. И в Турцию не ездил. Наверное, он инженер. Работает за пять тыщь на заводе уж лет двадцать-тридцать. И питается макаронами. И голос у него такой. Как у Преснякова. Только голодного и несчастного Преснякова. Интересно, как часто он заходит в эту тошниловку? И ведь наверное...
Плутов шёл и отрывисто думал. Ему хотелось плакать, но лицо его оставалось каменным. Почему-то ещё хотелось вернуться и извиниться, но ноги несли его вперёд. Деталь вставала на место.
Какой он жалкий, - заключил Плутов, вспомнив преждевременно постаревшее лицо, зачёсанные назад волосы, высокий мягкий голос. Он глубоко вздохнул и пожалел об этом – боль в сердце оказалась неопасной, но довольно сильной невралгией.
Деталь плотно затянулась невидимым ключом, и Плутов навсегда забыл о колиной последней ночи.
Размещение рекламы