Как известно, за годы диктата Коминтерна над нашей страной искусство заплечного ремесла пополнилось десятками новых разновидностей пыток, изуверских и утонченных. Но самой изуверской и утонченной пыткой была жизнь в Совдепии, причём не просто жизнь, а существование, преисполненное осознанием ненужности твоего гения этой стране, где «гений» и «ничтожество» поменялись местами. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Большинство населения СССР жило на коленях, но не понимало этого. Но в «стране советов» имелась категория людей, которые жили на коленях и осознавали это, усугубляя этим собственную трагедию. В основном это были люди благородного происхождения, чудом избежавшие гибели в костомолке революции и гражданской войны и поставленные перед фактом: служить отобравшей у тебя право гордиться собственной фамилией власти или быть бесследно стёртым в лагерную пыль.
Яркой иллюстрацией к данной категории «мастадонтов» служит личность Всеволода Александровича Блюменталь-Тамарина, выходца из потомственной артистической семьи. Сын известного в имперской России режиссёра и актёра Александра Блюменталь-Тамарина и актрисы Марии Блюменталь-Тамариной (Климовой), он стоял перед перспективой фантастической карьеры. Начинающий актёр мечтал воплотить образы Шиллера, Ибсена, Грибоедова, Островского. Но он не подозревал, что львиную долю отведённых ему жизнью на вольное творчество лет он проведёт вовсе не на подмостках европейских театров. Под надзором приставленных к нему халдеев-соглядатаев он будет вынужден подавлять в себе элементарное понятие чести для того, чтобы играть в пьесах бездарных советских драматургов, а классические образы героев европейской и русской драматургии «переделывать» в понятные рабоче-крестьянским массам тени. Курьёз состоит уже в том, что немец по деду Блюменталь-Тамарин вынужден был маскироваться под еврея. Участвовавший в 1918-1920 гг. в Белой борьбе («Началось с того, что харьковское актёрство, которое возглавлял отдыхавший под Харьковом на своём хуторе, оставленном ему советской властью, В.А.Блюменталь-Тамарин, решило устроить большой праздник в честь прихода добровольческой армии. Затеяны были грандиозный концерт в цирке и ряд вечеров в других театральных помещениях. <…> Блюменталь-Тамарин верхом на белом цирковом коне с огромным трёхцветным флагом на пике, с большой церковной кружкой у седла разъезжал по городу, собирая пожертвования на подарки «освободителям родины» <…>»), он не успевает эвакуироваться из Крыма вместе с Русской армией, арестовывается и некоторое время живёт в страхе расстрела; лишь вмешательство матери, ценимой Луначарским, он получает свободу. Далее следуют монотонные годы в красном плену: евреи, гастроли в крупнейшие театральные центры навроде Тьмутаракани и Алма-Аты, бутафорское присвоение звания «заслуженного артиста РСФСР», гастроли, старость, евреи и ещё раз евреи. В 1938 его мать умирает. Советская театральная критика регулярно третирует пожилого человека. Ещё бы, раз плохо исполняет «задачи классовой борьбы на фронте театра».
"Из моей записной книжки"Это началось 22 июня, в ясное летнее солнечное утро, в прозрачной тишине встающего, благоухающего дня. Миллионы людей, плененной красным драконом советской земли, истомленные стояниями в очередях за куском плохого хлеба, или горсточкой крупы, спали тяжелым тревожным сном, не подозревая, что судьба их и их жалкие рабьи жизни рукой Великого Убийцы брошены на ветер, что 11 палачей русского народа, спрятавшись в логовищах Кремля, санкционировали войну с Германией, покорно осуществляя безумный бред Великого Убийцы, возомнившего себя «спасителем человечества», вождем мирового пролетариата, пришедшим Мессией…
Уже за много дней до этого рокового часа, в тишине и мраке ночей, к новым границам Германии, в Польшу, к Румынии, к берегам Черного моря, тайно стягивались советские войска, танки и самолеты. Но разве знали об этом 180 миллионов рабов Великого Убийцы? Ничто не говорило об этом роковом дне. Как будто все шло по заведенному порядку. Во всех городах этого легализованного ада, кроме Москвы, как и всегда, голодали, считая картошку лакомством, мечтая о масле и кусочке сахара, о тарелке щей с мясом, как о сокровищах Голконды. Ходили в лохмотьях, жили по 8 человек в одной комнате, в клопиных норах, под неумолчный писк крыс и мышей, в немыслимой грязи, в отравленном миазмами воздухе. Рождали рахитичных детей с кривыми ножками и вздутыми животами, болели туберкулезом и умирали, как мухи. По ночам, как и всегда, к этим помойным ямам-домам, с кишащими в них слизняками-людьми, подъезжали «черные вороны» НКВД — глухие гробы, таинственные и неумолимые. Сытые, круглолицые, хорошо одетые господа, в кожаных пальто и таких же кепках выходили из легковой, сопровождающей «черных воронов» машины, отыскивали «управдома», предъявляли ему «ордер» и, крадучись, тихонько поднимались вместе с ним в обреченную квартиру за «шпионами семи государств», за каким-нибудь старшим бухгалтером из «Пищепрома», не видавшим ни разу в глаза, за всю свою жалкую жизнь, ни одного иностранца. Дрожащий «шпион» и его рыдающая семья клялись, что они ни в чем не виновны, что они сами еще недавно подали донос на своего знакомого инженера, приехавшего из Владивостока, подозревая его в «личной дружбе с Микадо», что они обожают советскую власть, что они пролетарского происхождения — увы! — все было напрасно. «Черный ворон» поглощал свою жертву и «шпион» исчезал без следа, как до него исчезли миллионы таких же «шпионов», таких же жалких серых слизняков, именуемых «свободными гражданами Советского Союза».
Жила только одна Москва — Молох Советского Союза. Ей — великой блуднице, отравившей мир своим нечистым дыханием, приносились кровавые и немыслимые жертвы, во имя нее вырождался народ, строились бесчисленные тюрьмы, гибла нация. Да и могло ли быть иначе? В ней жил и безумствовал «гениальный вождь», «отец» опозоренной и растленной земли, в ней жил Великий Убийца, низколобый выродок, дьявольская карикатура на человека — жил Сталин.
Москва должна была утверждать собой, своим видом, преступную ложь о богатстве и счастье Союза, его величии и силе, его первородстве среди других государств земного шара, и не было того преступления, самого мрачного и черного, рожденного бредовой фантазией, которого не совершили бы коммунисты, чтобы обмануть европейских рабочих, чтобы уверить их в могуществе коммунистической системы. За счет развала и гибели других городов, строились по Москве громадные блоки небоскребов, безвкусных и крикливых, с аляповатыми огромными статуями Лениных и Сталиных, голыми комсомолками с земной сферой над высоко поднятыми руками или с веслом на отмашку. Еврейские «архитекторы-новаторы» безжалостно ломали чудесные маленькие церковушки, древние и прекрасные, украшенные росписью Рублева, чтобы получить «площадь» для своих, утвержденных продажными академиками Весниными и Желтовскими проектов, скучных и наглых по бездарности. Они сносили исторические монастыри, кладбища, дворянские дворцы, рожденные гением Растрелли, Росси, Козакова… Жидовские газеты, захлебывались от восторга, провозглашали новую эру в архитектуре, приклеивали к создателям пошлости и безвкусия щедрые, набившие оскомину эпитеты: «великие», «гениальные», они громили пластические искусства Европы, утверждая, что какой-нибудь еврей архитектор Гинзбург несравнимо выше Фиаравенти…
Выставки гастрономических магазинов Москвы сверкали серебром шампанских бутылок, пестрили огромными корзинами с фруктами и конфетками для подарков, мраморные доски прилавков заваливались огромными балыками, семгами, боченками с икрой и всякой копченой снедью, подвешенные окорока манили своей аппетитностью, кричали о богатстве и сытости, рекламировали довольство рабочих, у которых, мол, такое изобилие, такая роскошь в выборе пищи… Правда, цены на все были бешенные, недоступные никому, кроме спекулянтов, но разве в этом было дело, важно было надуть европейцев.
Все шло по старому, в тот памятный день. Огромный механизм лжи, подлости и преступлений совершал свою повседневную работу, руководимый сумасшедшим садистом и его десятью подручными. В грязнейших дворах, по переулкам и улицам, с заплеванными тротуарами бегали и истошно, виртуозно-цинически ругались площадной бранью оборванные, тонконогие, испитые мальчишки с землисто-зеленым цветом лица, говорящем о недоедании. Они играли под заборами в карты на деньги, курили, молодцевато сплевывая на сторону и оценивая проходящих девочек-подростков с опытностью заправских сутенеров. Голодные деревенские бабы — жены «раскулаченных» и сосланных мужиков — с грудными малютками, завернутыми в немыслимое тряпье, глядя ранеными, покорно-страдающими глазами, выпрашивали «Ради Христа» милостыню у толстых, в котиковых «манто», упитанных евреек, пахнувших парижскими духами. Сидя на плитах и булыжниках мостовых, дети искали друг у друга вшей, рылись в выгребных, мусорных ящиках, распространявших зловоние, собирали кухонные отбросы и тут же их поедали. По улицам кружился человеческий поток хмурых серых лиц, злобных и ненавидящих друг друга, готовых вцепиться друг другу в горло по малейшему поводу. А по гудрону мостовых сплошной цепью тянулись «эмки» с забавными игрушечными обезьянками или крошечными балеринами на заднем стекле лимузина. Они развозили властителей Москвы — коммунистов и их семьи по наркоматам, гастрономическим магазинам и закрытым распределителям… И покрывая вой гудков и срежет трамваев над городом предельной нищеты, духовного предельного падения и бесчисленных убийств, над городом смерти, отчаяния и сумасшествия, звучал торжествующий голос, металлический баритон диктора советского радио, поющий о богатстве страны, ее красоте, сытости и здоровье ее детей, о гении Великого Убийцы, осчастливившего мир…
Так было и в роковое утро 22 июня… Я, вместе с концертной группой из 12 человек, собранных для моих гастрольных вечеров по поводу столетия со дня рождения Лермонтова, ехал из Одессы в Кишинев. Предчувствие чего-то надвигающегося, ужасного и неотвратимого, томило меня всю ночь, сон бежал от глаз, а когда на несколько минут мне удавалось заснуть, — мучительные кошмары набрасывались на меня.
"Новое Слово", № 19, 1942 г.http://ugunskrusts83.livejournal.com/Вот так жёстко, но слова очевидца, из немногих видевшего жизнь тут и там в так называемый "пик Сталинского СССР" 39-41 годов
Размещение рекламы
Голосование