Предисловие
Неужели никто не избавит меня от этого надоедливого священника?
Один из ваших королей, дражайший мой Джеффри, сказал мне, что прошло тридцать лет. Но он не был первым, нет. Я слышал те же слова на французском и галльском1, и на языках, не известных никому из ныне живущих. Наблюдая смену сезонов столько раз, сколько это делал я, начинаешь понимать, что история бесконечно повторяет сама себя. Нет ничего нового, разве что новые языки, на которых произносят старые слова.
Один из пастырей готов послужить тебе развлечением и принять твои поучения. Я много раз встречал таких на агорах и форумах. Они — Охотники за Охотниками, и они призывают к нашему уничтожению во имя того бога, которому поклоняются. Я слышал их, взывающих к Зевсу и Серапису, Адонаи и Иисусу Христу, видел пламя факелов, которые они сжимали в руке. Но никогда я не слышал, чтобы бог ответил им, а я слушал с той самой поры, когда свирепый Александр начал воевать.
Но он пережил все испытания, а это, несомненно, подвиг. Он нужен мне, Джеффри, и я хочу, чтобы ты стал орудием, что окончательно сокрушит его.
Нет, не бойся, дитя мое. Я не собираюсь принимать его в выводок. Ты — то наследие, которого я жаждал веками, и я не стану налагать на тебя столь тяжкую ношу и требовать стать сиром. Пройдет немало десятилетий, прежде чем ты узнаешь достаточно о наших путях, чтобы обучать им других. Ты должен знать, как поклониться воеводе Цимисхов в его карпатском замке, как улыбаться, глядя на Носферату. Еще осталось немало вещей, которым я должен обучить тебя, прежде чем ты сможешь учить других.
Кроме того, тебе не так-то просто найти пищу в Лондиниуме. Подумай о том, как будет вести себя этот жадный ребенок, волк среди овец, как тебе придется голодать, как весь город обрушится на твою кровь.
Не так-то просто уничтожить собственное дитя.
Но это письмо взволновало меня. Я в любом случае собирался навестить тебя в это время года, и письмо, которое мой добрый друг монсеньор Бернардини соблаговолил передать мне, напрямую побудило меня к этому. Это священник знает слишком много и должен стать одним из нас. Самоубийство здесь не поможет, а Вера, что еще живет в нем, может сделать его кровь горькой для тебя. Нет, есть способ получше.
Обрати его, сын мой, моя гордость, моя радость. Покажи ему славу и величие того, что его владыки называют Каинитской ересью, дай ему причаститься нашей плоти и крови. Затем верни его в его аббатство, и пусть он извлекает богатство из его земель ради тебя. Пусть он получит сан, а затем служит нам и своему Богу в стенах монастыря. Человек с такой сильной волей, несомненно, быстро возвысится среди тех, кто принес обет. Он достаточно силен, чтобы в свои годы победить одного из твоих старших братьев, поэтому он проживет долго и будет повелевать людьми в течение многих лет.
Я думаю, что из него получится превосходный новообращенный. Через две недели я буду в Лондиниуме, и я надеюсь, что деяние будет завершено.
Я ведь говорил тебе, что во мне проснулась страсть к путешествиям? Я провел на твоем зеленом острове около месяца, передвигаясь повсюду безо всяких помех, с тех пор, как добрейший Монсеньор передал мне записки монаха по имени Оффа. Не беспокойся, я не следил за тобой, а монах по-прежнему проливает слезы у себя в хижине. Я убедился в этом, прежде чем пуститься по следу его драгоценного погубителя, его падшего Альфреда.
Этот Альфред, о котором говорилось в письме, был из тех Гангрел, что полностью оправдывают свое прозвище «Зверь». Он обладал животной хитростью, должен признать, которая через несколько веков позволила бы ему стать сильнейшим в клане.
Но, к сожалению, я не позволил ему просуществовать все эти века.
Я вошел в его лес сразу же после заката три недели назад. Он, разумеется, мгновенно узнал о моем приходе, и я слышал, как его шпионы перепрыгивают с ветки на ветку, спеша сообщить ему, что пришла его судьба. Тьфу! Один из нас дошел до того, чтобы пользоваться услугами копателей нор и собирателей желудей.
Он знал о моем приходе, и он бежал от меня. Он скрылся от меня в непроходимой чаще, где ветви деревьев переплелись так густо, что я мог бы гулять под ними днем, не боясь поцелуев солнца. Есть деревья, Джеффри, которые делают меня молодым, и именно за ними спрятался от меня Альфред. По-моему, он собирался избегать встречи со мной до рассвета, когда я буду вынужден искать убежища, а он — слиться с землей, чтобы заснуть. Снова и снова я находил его следы, снова и снова шел за ним. Ночь обдувала мое лицо ветерком, запах его страха щекотал мои ноздри, я знал, что эта жертва достойна моей охоты — ах, что это была за ночь! Трижды он попадался мне, и трижды дары его крови позволяли ему улизнуть. Когда же я наконец схватил его, и лишь мгновение отделяло меня от того, чтобы разорвать его напополам, петух возвестил рассвет. Смеясь, Гангрел ушел в землю.
Смеясь, я повторил его трюк. Давным-давно я изучил секреты Протея и мог сливаться с землей.
Днем и охотник, и жертва спали. Затем снова наступила ночь, и мы оба воспрянули от груди земли, чтобы продолжить погоню.
Но во вторую ночь была не погоня, а битва. Я восстал вторым, и он тут же набросился на меня с яростью оголодавшего пса. Ты знаешь, что я следую Пути Небес, Альфред же шел по Пути Зверя. В мертвой твари, что набросилась на меня той ночью, не было ни капли разума.
Это было последним из всего, что я запомнил. Он был сильнее, чем должен бы, и его когти вонзились в меня. Но во мне было больше сил, и я отшвырнул его от себя. Он поднялся и вновь набросился на меня; все ночь прошла в кровавых схватках, шум от которых заставлял крестьян запирать двери и говорить, что в лесу объявились демоны.
Он воззвал к своим животным, ко всем обитателям леса, летающим, бегающим или ползающим по земле, и все они явились на его зов. Я хватал его за глотку, но тут из леса выходил волк, который тут же бросался на меня, или сова, бившая меня по лицу мощными крыльями. Так мы сражались до тех пор, пока не прозвучал крик петуха. И снова мы ушли в землю, но в это окрашенное кровью утро он уже не смеялся.
Вечером мы вновь восстали, и ужас был в его глазах. Он часто обращался к силе крови, а я не давал ему передышки, когда он мог бы найти себе пищу. А так как я ближе к Каину, чем многие и многие, жажда у меня наступает нескоро.
Той ночью охота и впрямь стала охотой, и он бежал, как бежал Актеон2, спасающихся от своих гончих. Стараясь сберечь силы, он обратился в оленя. Он мчался через лес, а я, в образе волка, гнался за ним. Мы забрались в самое сердце леса, в те места, куда не ступала нога человека или зверя с тех самых пор, как римляне проложили свои первые дороги, я чувствовал там некое... присутствие, которое заставило меня в страхе ускорить бег.
Но его страх был сильнее, чем мой, и он мчался впереди меня до тех пор, пока, сойдя с ума от ужаса, не оказался в непроходимой чащобе и ветви кустарника не запутались в его рогах. Он отчаянно пытался вырваться на свободу, и ужас придал ему сил, но все было тщетно. Источник его силы иссяк, и в его распоряжении оставалась только ярость зверя. А этого было недостаточно.
Я принял свою обычную форму и погладил оленя, который на самом деле был Каинитом и стал моей жертвой, по морде. «Авессалом, мой Авессалом3», — прошептал я ему, а затем утолил жажду из обмелевшего колодца его крови.
Ветер рассеял его прах, и тем же вечером я вновь вышел на охоту. Разве не глупо жить так далеко ото всех, что никто не услышит твоих криков о помощи? Как ты думаешь?
Моя история подошла к концу, теперь же мне надо сообщить тебе новости. Через две недели, как я и говорил, я навещу тебя в Лондиниуме. Я надеюсь, к этому времени священник будет обращен, а меня будет ждать неплохое подкрепление. Обязательно ознакомься с историей монаха. Из нее ты можешь узнать что-нибудь новое о нашем племени, а также о том, как нас воспринимают наши жертвы.
С нетерпением буду ждать новой встречи и возможности оценить твои успехи. Я не сомневаюсь, что твои поступки наполнят мое сердце гордостью. У меня сохранилась фляжка одного особого напитка — римского по происхождению, — и, возможно, у нас найдется повод распить ее.
Ваша Англия – интересная страна. Я с радостью продолжу свое путешествие. С подателем сего ты можешь поступать как тебе заблагорассудится. Желаю тебе bon appétit4 , как выражаются франки
Боукефос, ныне прозываемый Франсиско Диего дель Бельмонте.
Монсеньор Бернардини,
Возможно, Вас удивит, почему сия эпистола написана по-английски. В ответ на это я скажу, что со времени, проведенного нами под знаменами Эдессы5, я знаю, что Вам знаком сей язык, многим же другим, проживающим в столь образованном городе, как Рим, – нет. Я ни капли не сомневаюсь в преданности выбранного мною гонца, но с ним может приключиться несчастье, а содержание моего письма не должно стать достоянием многих глаз. Не часто случается, что человек может сам описать свое проклятие, и едва ли ему захочется делиться подробностями с множеством людей.
Я униженно молю Вас внимательно ознакомиться с сообщением, а затем рассказать обо всем, что Вы узнали, Его Святейшеству. То, что я обнаружил, то, что я записал в свитке, тот ужас, что я пережил, может стать угрозой для всего Христианского мира. Возможно, это вызовет у Вас усмешку, но я говорю правду. Я не из тех слабоумных сельских священников, что видят Господа нашего в поле после того, как съели слишком много заплесневелого зерна, и не из тех, кто скрывается за стенами аббатства от воображаемых демонов. Вы знаете, что я сумел пережить ужасную катастрофу, обрушившуюся на нас при Гаттине6 еще до того, как я принял духовный сан, Вы видели, как я вел себя в битвах и турнирах. Я слыхал, что мое имя до сих пор с уважением произносят во дворах Акры7 и что мусульмане не забыли меня. Или это деяния и слава труса? Я думаю, нет. С тех пор я сменил оружие на пастырский посох, но мои ум и смелость по-прежнему со мной. То, что я сообщаю Вам – правда, клянусь кровью и телом Христовыми, если только мне будет позволено упоминать Его святое имя.
Не спрашивайте, почему я взялся за это дело, Вы уже наверняка слышали, что я был низложен – не знаю, почему, - и изгнан из Йоркского аббатства. Друзья говорили мне, что это из-за моего настойчивого желания прочесть проповедь, тема которой крайне неприятна аббату Даффиду. Но я и не думал о такой проповеди, лишь сочинил небольшой текст о сопротивлении злу, исходящему от тех, кто приходит в церковь, но не принимает участия в таинствах и лишь насмехается над верными. «Упивающиеся кровью храстовой», вот как я назвал свое сочинение, и аббат был среди тех, кому сия тема не пришлась по вкусу. В свете того, что я узнал позже, его действия кажутся более зловещими. Или же, возможно, я просто вижу призраки кровопийц там, где нет ничего, и тогда я воистину заслужил быть изгнанным из числа моих собратьев.
Как бы там ни было, я был вынужден покинуть аббатство и решил стать отшельником, чтобы продолжить изучение трав, чему я посвящал все свое время в Йорке. Решив так, я вернулся в леса на юге страны, откуда я родом. Там я построил хижину, которая стала мне домом и одновременно тем местом, где я принял самую странную в своей жизни исповедь.
История проклятого человека
Большую часть информации, излагаемой здесь, я получил из одного источника, в чьей надежности не сомневаюсь. Его звали Альфред, мальчик-саксонец из моей родной деревни Челтенхем, честный и благочестивый мальчик. У него только начала расти борода, когда он пропал в лесу, отправившись на охоту. Вообразите же мое удивление, когда Альфред появился на пороге моей хижины через пять лет после исчезновения; его голову окружало сияние полной луны, а лицо не постарело ни на день.
Не понимая всей серьезности ситуации и считая, что юноша попал под влияние фей, я пригласил его войти. Он последовал за мной, преисполненный благодарности, и потребовал от меня отпущения множественных грехов, да таких, что я представить не мог, чтобы этот простой парень совершил их. Грех крови, грех убийства, грех богохульства и воровства – вот в чем признался Альфред. Должен признаться, что я с трудом мог вообразить этого пухлощекого юношу совершающим грехи, одного из которых уже хватило бы, чтобы обречь его на вечный Ад, поэтому я позволил себе проявить некоторое недоверие к его словам. Вам, без сомнения, знакомы люди, готовые обвинить себя в чем угодно ради удовольствия испытать наказание, и я опасался, что Альфред стал одним из них. Так было до того мгновения, когда он повернулся ко мне; глаза его, глаза зверя, горели красным огнем, клыки, подобные клыкам большой кошки или волка, высовывались из-под покрытой легким пушком губы. Он засмеялся, и ни одно человеческое существо не смогло бы издать таких звуков.
Он сказал, что он и в самом деле совершил все эти грехи, и по щекам его катились кровавые слезы. От меня он хотел сначала отпущения грехов, а затем – смерти, чтобы он не мог больше запятнать свою душу, как того требовала его демоническая природа. Я бросился было от него прочь, но он снова рассмеялся и сказал, что мне нечего бояться, так как моя Вера в Бога слишком сильна для него, и даже его дьявольская сила не поможет ему справиться со мной. С прошлым священником, продолжил он, все было совсем не так – у того Вера была слаба. Говоря это, Альфред облизнул губы, и я не смог сдержать дрожи. Затем чудовище, живущее в ребенке, исчезло, и я остался с мальчиком, чьих сестер и братьев я крестил, мальчиком, которому, как я надеялся, я могу помочь достичь Небес. По крайней мере, у меня был шанс.
Что еще мне оставалось, монсеньор? Если бы падший ангел, даже сам Люцифер, раскаялся, разве не вернул бы его Господь на небеса? Я чувствовал, что Альфред в самом деле стремится к искуплению. Лишив его последней надежды на очищение, я бы стал орудием проклятия для этого простого юноши. Я отпустил ему грехи и наложил тяжелую епитимью. Часть епитимьи стал рассказ о том, что с ним случилось, а также обо всем, что он знает о подобных себе. Надеюсь, у Вас это не вызовет возражений.
О природе и происхождении Каинитов
Той ночью Альфред поведал мне о многом. Он был, по его словам, vampyr , или, как обычно говорят, вампир. Я уверен, что это слово знакомо Вам по короткой встрече с братством славянских рыцарей в Антиохии. Они рассказывали о пьющих кровь трупах, которых крестьяне называют вампирами. Эти вампиры – потомки Каина, которого Господь обрек на вечные скитания по земле, наложив на его чело знак своего гнева. Альфред сказал, что эта ужасная потребность в крови и есть знак божьего гнева и что сын Адама передал свое проклятие дальше, когда, в насмешку над творением Господним, создал своих собственных потомков. Таким образом, все эти вампиры – потомки Каина, странствующие по всему свету, неся его проклятие и налагая его на других. Альфред также сказал, что Каин до сих пор бродит по Земле и что он видел его. Я заметил, что сейчас Каину должно быть не менее трех тысяч лет и что ни Авраам, ни Мафусаил не доживали до такого возраста. Возможно, из уважения Альфред не стал возражать мне.
Размещение рекламы