Ничто не ново в этом мире, все теде спонсоры, те же методы
Спасения нет! Они уже близко. Скоро большевики возьмут станцию Тайга. Тогда начнется самое страшное. Колчаковцы еще отстреливались, из-под колес состава по приближающимся красным бил пулемет. Пули большевиков щелкали по стенкам, разбивали стекла в вагонах.
Но нет, ждать невозможно. Из соседнего поезда выскакивает полковник. Лицо чисто русское, небольшая борода с проседью. За ним высунулась из поезда дама лет 35.
- Ну что? Как?
Не дождавшись ответа, спрыгнула на снег. Подбежала к мужу и схватила его за плечо. И перекрывая грохот пулемета, закричала:
- Спасения нет?! Так?
Он тряхнул головой, расстегнул кобуру и, достав револьвер, пошел в сторону канонады. Жена схватила его за руку и что-то зашептала со слезами.
- Папа! Папа!
Девочка лет десяти в коротеньком платьице выпрыгнула на мороз и подбежала к родителям.
- Папа!
Полковник остановился и сделал несколько шагов по направлению к дочке. Потом остановился. Повернулся в сторону боя, махнул перед собой рукой, словно отгоняя мысли. Снова повернулся в сторону родных, взглянул на них, беспомощных, раздетых на тридцатиградусном морозе. Они смотрят на него, ищут в его лице ответы на все их вопросы.
Рука с наганом дрогнула. Он идет к ним. В его взгляде все: решимость, отчаяние и любовь. Любовь безграничная, как запорошенная тайга, охватывающая со всех сторон эту проклятую станцию с таким же названием. Смотреть и не наглядеться, запечатлеть в душе любимый образ.
Она его поняла. Чуть заметно кивнула, прижала свою девочку к груди, поцеловала и снова повернулась к мужу.
- Не отдам! Большевики будут издеваться над ними. Уйдем отсюда вместе! – крикнул полковник каким-то хриплым, странным голосом.
Поднял руку. Бах! Жена, как подкошенная, рухнула в снег. По нему моментально стало растекаться красное пятно. Девочка, оторопев от увиденного, бросилась к телу матери, рыдая. И тут же увидела холодное дуло револьвера, направленное ей в голову.
Она хватает его за руку, держащую оружие. Она заглядывает в его глаза. Это родные, любимые глаза ее отца.
- Папочка! Оставь меня! Дай мне жить! Большевики мне ничего не сделают! Не лишай меня жизни!
И голос дочери закрыл для полковника все. И звук канонады, и шум ветра, и голоса бежавших солдат. Усы дрожат от скрытого плача. Он так боялся этой минуты. Он готовился к ней, думал, как поступить, если другого выхода уже не будет. И знал, что не может в эту минуту встретиться с глазами дочки. Это жена поймет и простит. А дочка...
Полковник закрыл глаза и застыл с револьвером в руке. Она ребенок, ей ничего не будет. А девочка, стоя на коленях в снегу в своем коротком платьице, обнимает его ноги и плачет.
- Папочка, я хочу жить! Бедная мамочка. Папочка, жить! Оставь меня. Жить! Жить!
Этот ужас не может длиться вечно. Назад дороги уже нет.
– Прощай, Мариша! – прошептали его губы. – Я иду за тобой, Лизонька!
Бах!
_______________________
По словам очевидца, задержанных не кормят даже по двое суток, потом вдруг приносят ведро бурды, миски и одну ложку. Оказывается, офицеров было приказано кормить только остатками, собранными из мисок прочих арестантов. Далее следовал «справедливый» пролетарский суд и один приговор для всех – смерть. Мучительная... «Казни производились сначала только на «Румынии», а затем и на «Труворе» и происходили по вечерам и ночью на глазах некоторых арестованных. Казни происходили так: лиц, приговоренных к расстрелу, выводили на верхнюю палубу и там, после издевательств, пристреливали, а затем бросали за борт в воду»
Этим еще крупно повезло. Бросали за борт и живых. Озверевшие матросы расставляют связанных людей вдоль борта, а потом ударом ноги отправляют их в море. На берегу весь этот ужас наблюдают родственники приговоренных: «Эта зверская расправа была видна с берега, где стояли родственники, дети, жены... Все это плакало, кричало, молило, но матросы только смеялись»
Как это ни страшно звучит – но сброшенные живыми в воду были просто счастливчиками. Революционные матросы, еще девять месяцев назад вытягивающиеся во фрунт перед офицерами, теперь быстро теряли человеческий облик. Материалы деникинской комиссии без содрогания читать невозможно:
«... Со слов очевидца, картина этих зверств была такова: перед казнью по распоряжению судебной комиссии к открытому люку подходили матросы и по фамилии вызывали на палубу жертву Вызванного иод конвоем проводили через всю палубу мимо целого ряда вооруженных красноармейцев и вели на так называемое «лобное место» (место казни). Туг жертву окружали со всех сторон вооруженные матросы, снимали с жертвы верхнее платье, связывали веревками руки и ноги и в одном нижнем белье укладывали на палубу, а затем отрезывали уши, нос, губы, половой член, а иногда и руки, и в таком виде жертву бросали в воду. После этого палубу смывали водой и таким образом удаляли следы крови. Казни продолжались целую ночь, и на каждую казнь уходило 15–20 минут. Во время казней с палубы в трюм доносились неистовые крики, и для того чтобы их заглушить, транспорт «Трувор» пускал в ход машины и как бы уходил от берегов Евпатории в море. За три дня, 15, 16 и 17 января, на транспорте «Трувор» и на гидрокрейсере «Румыния» было убито и утоплено не менее 300 человек»
Размещение рекламы