Форум гитаристов

Любовь не измеряется ничем:
Ни временем, ни клятвами любыми…
Когда друг другом мы любимы были,
Свершалось волшебство, а между тем,

Не вдумываясь в правила игры,
Мы сами стали страсти палачами:
Любовь не измеряется ночами,
Ночами всё прощают… до поры.

Нет,  я  не  "соблазнял"  ее, как ей теперь, очевидно,  кажется,  все  мои
профессиональные   замечания   совсем   не   смешивались   с    определенным
удовольствием,   которое  я от нее получал. И не  имею  в  виду  сексуальное
удовольствие,  нет. Увы,  уже через две недели мое сексуальное  удовольствие
превратилось  в  обязанность,   которую я не очень  охотно,  но  выполнял  с
помощью  купленной  у ее знакомого (она  сама отвезла меня  на  автомобиле),
старого,  длинноволосого хиппи, бессемянной,  невероятно крепкой  марихуаны.
Джули, оказалось, никогда в жизни не пробовала  марихуаны! Если бы я не знал
Джули,  я  бы  не поверил, что калифорнийская девушка  ни разу  в  жизни  не
коснулась губами джойнта. Ради меня она касалась теперь  каждый вечер и один
раз  утром  призналась,  что прошлой ночью ей показалось,  что  я   хочу  ее
укусить. Ради меня она пошла и на другую жертву, не знаю, что сказала ей  ее
Библия, разрешила ли, но еженочно она теперь подолгу сосала мой член. Говоря
об  удовольствии, я имею в виду остальное, то, что мы всякий день  после  ее
работы бегали у красивейшего летнего океана, то, что она иногда надевала  на
ноги   ужасные  черные  ботиночки, зашнуровывающиеся на  дюжину  крючков,  с
белыми  носочками и длиннющей, до полу юбкой, и порой заплетала свои длинные
и   густые    волосы  в  толстую  косу.  И  читала  Библию  перед   сном   и
совокуплениями.  Подобное   поведение было  новым  для  меня  и  забавным  и
нисколько меня не раздражало. "Китч",  так сказать.

Дальше - статья, так что лучше обратно

Но я иду и иду, а одинокая фигура моей матери всё там же. Она стоит, подняв руки, и печально смотрит на меня. Я спешу на эту зачарованную невероятную опушку, а одинокая фигура всё там же, всё там же.

Вокруг – пусто. Только месяц льёт зелёный свет с пронзённого зенита. Я держу в руке маузер, но моя рука слабеет, и я вот-вот заплачу маленькими слезами, как в детстве на тёплой груди. Я порываюсь крикнуть:

- Мать! Говорю тебе: иди ко мне! Я должен убить тебя! И режет мой мозг невесёлый голос. Я вновь слышу, как мать говорит, что я (её мятежный сын) совсем измучил себя.

… Что это? Неужели снова галлюцинация?

Я откидываю голову.

Да, это была галлюцинация: я давно уже стоял на пустой опушке напротив своей матери и глядел на неё.

Она молчала.

– Выходи ты, – сказал Наумов, показывая пальцем на Гаркунова.

Гаркунов снял телогрейку. Лицо его побелело. Под грязной нательной рубахой был надет шерстяной свитер – это была последняя передача от жены перед отправкой в дальнюю дорогу, и я знал, как берег его Гаркунов, стирая его в бане, суша на себе, ни на минуту не выпуская из своих рук, – фуфайку украли бы сейчас же товарищи.

– Ну-ка, снимай, – сказал Наумов.

Севочка одобрительно помахивал пальцем – шерстяные вещи ценились. Если отдать выстирать фуфаечку да выпарить из нее вшей, можно и самому носить – узор красивый.

– Не сниму, – сказал Гаркунов хрипло. – Только с кожей...

На него кинулись, сбили с ног.

– Он кусается, – крикнул кто-то.

С пола медленно поднялся Гаркунов, вытирая рукавом кровь с лица. И сейчас же Сашка, дневальный Наумова, тот самый Сашка, который час назад наливал нам супчику за пилку дров, чуть присел и выдернул что-то из-за голенища валенка. Потом он протянул руку к Гаркунову, и Гаркунов всхлипнул и стал валиться на бок.

– Не могли, что ли, без этого! – закричал Севочка. В мерцавшем свете бензинки было видно, как сереет лицо Гаркунова.